Ты меня помнишь?

Серия 1. «Ты меня помнишь?» День 1. Четверг, 27 июня 1974

Белая ночь над Васкелово так и не потемнела. Небо над лесом оставалось бледным, как молоко в бидоне, и в этом свете дом физиков казался нарисованным: два этажа серых досок, мезонин, заколоченные окна. Только одно окно наверху забыли забить. Оно смотрело на дорогу чёрным квадратом.

Юра Ветров пролез внутрь через веранду. Там одна доска держалась на единственном гвозде, её можно было отвести в сторону, как занавеску. Этот лаз Саша показал ещё в мае. Сам Саша час назад убежал домой: в полночь его отец обходит дом, и сыну сторожа в это время положено спать, а не сидеть внутри.

— Один дубль — и тоже уходи, — сказал Саша на прощание. — Слышишь, Юрка? Один.

Юра пообещал. Он всегда обещал.

В большом зале на первом этаже пахло пылью и старой краской. Вдоль стен стояли ящики с жестяными уголками — то, что не успели вывезти два года назад. С июня в дом снова дали ток. Под потолком тихо гудел провод, и Юра этим гудением дорожил: значит, можно включить Сашину «Яузу».

Магнитофон стоял на ящике, как на сцене. Юра нажал клавишу записи. Катушки дрогнули и пошли.

— Проба, — сказал он в микрофон и откашлялся. — Юра Ветров. Ночь на двадцать седьмое. Палочки дома забыл, так что — руками.

Он засмеялся, и смех вернулся к нему из углов зала. Ради этого они сюда и лазили. Саша сказал: в большом зале эхо как в студии «Мелодии». Запишем твой ритм, будет фонограмма для ВИА, и на танцах в клубе все упадут.

Юра видел это так ясно, будто уже вышел на сцену клуба. Прожектор, Тома за клавишами, Толик с гитарой — и все смотрят не на гитариста, а на него. Он даже придумал, что крикнет в микрофон перед первой песней: «Внимание, Васкелово! За барабанами — Юрий Ветров!» Чтобы девчонки из седьмого «Б» завизжали.

Юра положил ладони на крышку пустого ящика. Раз-два. Раз-два-три. Пауза. Раз-два. Этот ритм он стучал всегда и везде — по парте, по скамейке на станции, по рулю велосипеда. Мама говорила, что он стучит даже во сне.

Ящик отвечал гулко, как настоящий барабан. Юра закрыл глаза и прибавил.

Первым пропал провод. Гудение под потолком оборвалось, будто его перекусили ножницами. Юра открыл глаза: провод висел как висел, но молчал.

Потом пропали сверчки. Их было слышно всю ночь — сквозь щели в досках, с поля за домом. Теперь за стенами стояла такая тишина, будто дом подняли и унесли.

Юра ударил по ящику ещё раз. Ладонь опустилась на доску, а звука не было. Он ударил сильнее — как в вату.

Катушки «Яузы» пошли медленнее. Плёнку потянуло, будто катушку придержали пальцем. А сверху, из-за дверной притолоки, донёсся хруст. Будто на реке ломался лёд. Или кто-то медленно ломал о колено пластинку.

Юра обернулся к двери.

В проёме стояли ноги. Две длинные ноги, серые с синевой, тонкие, как жерди, с коленями, вывернутыми назад, как у саранчи. Между ними свисали две руки — такие длинные, что пальцы почти касались травы. Кожа на них собиралась складками, как старая резина. Выше притолоки ничего не было видно — только ноги, руки и то, как ноги переступили. Беззвучно.

Юра хотел сказать: «Саня?» Губы сказали. Воздух — нет.

Он отступил к магнитофону. Ящик под рукой не скрипнул. Пыль в бледном свете из щелей остановилась и повисла в воздухе, будто кто-то выключил время.

Одна нога медленно согнулась в колене.

· · ·

Тишина длилась долго.

Потом под потолком снова загудел провод. За стенами — сначала по одному, а потом все разом — заговорили сверчки.

Зал заливал тот бледный ночной свет, какой бывает только в июне. На ящике, как на сцене, крутилась «Яуза». Плёнка кончилась, и её хвост хлопал по катушке: шлёп, шлёп, шлёп.

Других звуков в доме физиков не было.

И никого не было.

У нас никогда не было сына

Утро началось с радио. На кухне у Буровых хрипела радиоточка: «…сегодня в Москву с официальным визитом прибывает Президент Соединённых Штатов Америки Ричард Никсон…»

Отец сидел за столом в рабочей куртке — только что с обхода. Ел молча, как всегда. Саша налил себе чаю и старался на него не смотреть.

— Ночью на веранде доска отодвинута, — сказал отец, не поднимая глаз. — Твоя работа?

— Не моя.

— Ещё раз увижу кого у дома — уши оторву. И тебе, и дружкам. Не положено туда.

Он встал, повесил куртку на гвоздь и ушёл за перегородку. Через минуту оттуда донёсся ровный тяжёлый храп человека, который не спал всю ночь.

Саша выдохнул. Значит, Юрку отец не поймал. Значит, Юрка ушёл, как обещал, и унёс «Яузу» к себе. Они договорились: утром Юрка принесёт магнитофон в сарай, и они вместе послушают, что получилось.

Утро шло, а Юрка не шёл.

В девять Саша не выдержал и побежал к Ветровым.

Их дом стоял у колонки, за палисадником с пионами. Во дворе тётя Нина развешивала бельё. Простыни хлопали на ветру, пахло мылом.

— Здрасте, тёть Нин! Юрка встал?

— Здравствуй, Сашенька. — Она улыбнулась ему через верёвку. — Кто встал?

— Юрка. Ваш.

Тётя Нина опустила прищепку.

— Кого ты имеешь в виду, Сашенька?

Саша засмеялся. Это была шутка, и он ждал, когда она тоже засмеётся. Она не засмеялась.

— Тёть Нин… Юра. Юрка Ветров. Ему тринадцать. Он на барабанах в ВИА…

— Сашенька, ты не перегрелся? — спросила она мягко, как спрашивают больных. — У нас никогда не было сына.

Она смотрела на него с жалостью — так смотрят на мальчика, который чем-то мучается, а чем — не говорит.

— Бог не дал нам детей, Саша, — тихо сказала тётя Нина. — Не дал. Ты иди домой, полежи в тени.

Она нагнулась к тазу и достала следующую вещь. Это была выгоревшая оранжевая рубашка с коротким рукавом. Юркина. Та самая, в которой он был позавчера.

Тётя Нина растерянно повертела её в руках.

— Борина, что ли? Села после стирки… — Она пожала плечами и повесила рубашку рядом с простынёй.

— Можно… можно, я посмотрю его комнату?

— Какую комнату? — Тётя Нина вздохнула. — Там кладовка. Смотри, если хочешь, только банки не урони.

В доме пахло вареньем и половиками. В горнице на стене висела фотография в рамке. Саша знал эту фотографию: Ветровы на Лемболовском озере позапрошлым летом. Тётя Нина, дядя Боря и между ними Юрка — корчит рожу и показывает язык.

Теперь между ними никого не было. Тётя Нина на снимке держала руку на чьём-то плече — а плеча не было. Её ладонь лежала на воздухе.

Всегда тут висели

Саша толкнул дверь Юркиной комнаты.

Кладовка. Полки с банками. Мешки с комбикормом. Сундук. Велосипед «Орлёнок» без переднего колеса — Юрка снял его ещё в мае, обещал Диме обменять на камеру. Юркина кровать стояла у стены, заваленная мешками, — будто на ней никто никогда не спал. На столе, где он хранил вырезки про Гагарина, громоздились банки.

На гвозде у окна висели две барабанные палочки. Пионерские, отрядные: гладкие, светлый лак, круглые головки на концах. Юрка выпросил их у вожатого, когда у отрядного барабана лопнула кожа.

Он снял одну. На ней Юрка когда-то вырезал ножом букву «Ю» — криво, глубоко, на спор.

На этом месте было гладкое дерево.

— Чьи это палочки, тёть Нин? — крикнул он в сени.

— Не знаю, Сашенька. Всегда тут висели. Повесь, где взял.

Саша повесил — со второго раза: руки не слушались.

На улице было обыкновенное утро. У сельпо — бочка с квасом и очередь за ней. Мимо прогремел молоковоз дяди Гоши, бидоны в кузове звякнули на кочке. Всё было на месте. Не было только Юрки.

Саша шёл и проверял себя, как проверяют карманы. Юркин смех — помню. Юркин ритм, раз-два, раз-два-три, — помню. Как он врал, что сам видел Гагарина в Ленинграде, — помню.

А если не было? Если я его придумал?

Он побежал к Гвоздикиным. Если Ира сейчас спросит «какой Юра?» — значит, сходит с ума он сам.

Между Сашей и Димой было пустое место

К полудню в сарае у Буровых собрались все пятеро.

Сарай был их штабом с прошлой весны: разобранные велосипеды под потолком, ящик с радиодеталями, две самодельные рации, старая карта области на стене, топчан, на котором Саша летом спал. Пахло машинным маслом и сеном. Обычно здесь было тесно и громко. Сегодня было тесно и тихо.

Все помнили Юру.

Это выяснилось в первые пять минут, и сначала стало так легко, что Дима даже засмеялся. Про тётю Нину рассказали в двух словах — и про рубашку на верёвке, и про палочки на гвозде. А потом все одновременно поняли, что это значит, и смеяться перестали.

— Моя мамка на кассе, — сказал Дима. Он вертел в пальцах перочинный ножик: раскрыть, закрыть. — Я ей: Ветровы в отпуск, что ли, уехали? Юрки не видно. А она: «Какой Юрка? Ветровы бездетные, жалко их». Жалко! Да она ему на Новый год мандарины давала. Сама!

— Бабушка тоже не помнит, — тихо сказала Надя. Она сидела на топчане, поджав ноги, и крутила кончик косы. — Я спросила, кто в клубе на ёлке в барабан бил. Она сказала: «Так никто, Наденька. Баян был».

Петя молчал дольше всех. Сжимал гайку на шнурке, щурился.

— Моя тоже, — сказал он наконец. — И доярки на ферме. Я маме с бидонами помогал, спросил как бы между делом. Они не врут. Они правда не знают.

— Значит, надо доказать, — сказала Ира. — Не им. Себе.

— Как?

— Бумаги, — сказал Петя. Он всегда сначала думал, потом говорил. — Школа на лето закрыта, журнал не достать. А в клубе на стенде висит список ВИА. Там все расписывались. И Юрка тоже.

Дима вскочил раньше, чем Петя договорил.

— Я мигом!

Он вернулся через двадцать минут, красный, мокрый, с репьями на шортах — бежал напрямик через огороды. Сел на порог и долго не мог отдышаться.

— Ну?

— Висит список, — сказал Дима. — Гитара — Толик Ерёмин, расписался. Бас — Женька Грачёв, расписался. Клавиши — Тома Лаптева, расписалась. А дальше «ударные», чёрточка — и пусто. Ни фамилии, ни подписи. Я пальцем тёр — бумага чистая.

— Может, стёрли? Резинкой?

— Там чернилами было! Я сам видел, как он расписывался! Он ещё кляксу посадил и сказал, что это автограф!

Все замолчали. Сквозь щели в досках падали полосы солнца, в них плавала пыль.

— А если и нас?.. — тихо сказал Петя и не договорил.

Договаривать было не нужно.

— Взрослым — ни слова, — сказал Саша. — Решат, что мы перегрелись, и запрут по домам. Сначала разберёмся сами.

Тогда Ира достала из кармана кофты бумажный конверт. Она теребила край рукава — у неё это всегда значило, что ей страшно, хотя лицо оставалось спокойным.

— Я утром печатала, — сказала она. — Неделю назад папа снимал нас у забора, помните? Хотела проверить. Отпечатала в чулане при красном фонаре, повесила сушиться, а потом посмотрела…

Она положила снимок на ящик с радиодеталями. Все наклонились.

Двадцатое июня, вечер, забор Буровых. Надя щурится от солнца. Петя смотрит в сторону, как будто его сейчас позовут. Саша — посередине, серьёзный, как для доски почёта. Дальше Дима корчит рожу. С краю — Ира с «Зенитом» на шее.

Между Сашей и Димой было пустое место. Там стоял забор, росла трава, лежала тень от столба. Не было только того, кто стоял в этом месте неделю назад и смеялся громче всех.

— Плёнку я проявила ещё тогда, — сказала Ира. — И конверт подписала в тот же вечер. Всех по порядку.

На конверте её аккуратным почерком было написано: «20.06.74. У Буровых. Надя, Петя, Саша, , Дима, я».

Между двумя запятыми — пустота.

Саша взял снимок. Он смотрел не на пустое место. Он смотрел на себя.

Его рука на фотографии была поднята и согнута — так обнимают друга за плечи. Рука обнимала воздух. А пальцы на этом воздухе были сжаты, будто держали кого-то, кто вырывался.

Крэт… Крэт…

— Магнитофон остался там, — сказал Саша и перевернул снимок лицом вниз. — В доме физиков. Если Юрка был там ночью, он записался.

— Ты его там оставил? — спросил Дима. — Юрку?

Саша кивнул. Это было хуже, чем снимок.

— Это я придумал — писать ночью в доме. Эхо, фонограмма… Я ушёл в двенадцать, а он остался. Один дубль, говорю. Один.

— Ты же не знал, — тихо сказала Ира.

— Я ушёл, — повторил Саша, будто это было ответом на всё.

Отец спал после смены до трёх. Значит, идти надо было сейчас.

К дому физиков пошли не по дороге, а лесом. Надя знала тропинку, которую с дороги не видно: через ельник, мимо муравейника, мимо камня, похожего на спящую корову. Она шла первой и оборачивалась, когда кто-нибудь наступал на сухую ветку.

Днём дом был совсем не страшный — просто старый. Доска на веранде, которую ночью отводил Юрка, теперь была прибита двумя свежими гвоздями. Отец.

— Через чердак, — сказал Саша.

С поленницы на крышу веранды, по крыше к мезонину, в то самое окно, которое забыли заколотить. Дима — первым, он всегда первым. Петя — последним, прижимая к груди гайку на шнурке.

Надя остановилась у окна мезонина.

— Вы только не шумите, — сказала она. — Пожалуйста. Ничем.

По лестнице спускались на цыпочках.

Большой зал был залит полосатым светом из щелей. Ящики вдоль стен. Запах пыли. На ящике посередине, как на сцене, стояла «Яуза». Лампочка на панели горела: магнитофон всю ночь и всё утро был включён в сеть. Катушка была полная и всё ещё вертелась, хвост плёнки шлёпал по ней: шлёп, шлёп, шлёп.

Саша выключил магнитофон, и шлёпанье оборвалось. Щелчок прозвучал так громко, что все вздрогнули.

— Смотрите, — шёпотом сказал Петя.

Он сидел на корточках у двери. На полу, в толстом слое пыли, были следы. Не ботинки и не кеды. Четыре круглые вмятины, глубокие и острые, как от лыжной палки, — у самого порога. Потом ещё четыре — уже в зале, у ящика. И больше нигде. Будто кто-то вошёл, сделал два шага и исчез.

— Ходули, — сказал Дима. Голос у него стал тонким.

— Ходули так не ставят, — сказал Петя. — Их две. А тут четыре.

В коридоре, возле лестницы в подвал, Саша проверил дверь. Бумажная полоска с печатью была целая — пыльная, пожелтевшая, с фиолетовым штампом. Эту дверь никто не открывал два года.

Он взял «Яузу» в охапку, и они полезли назад.

· · ·

В сарае Саша перемотал плёнку на начало и нажал воспроизведение. Все сели вокруг на корточки, как у костра.

Сначала было шипение.

Потом шипение оборвалось. Плёнка шла, катушки крутились, а из динамика не доносилось ничего. Не тишина записанной комнаты, а пустота — как будто кусок плёнки вырезали и склеили.

Каждую запись Юрка начинал одинаково: «Проба», имя, число — как конферансье на концерте. Здесь не было ни «пробы», ни имени. Ни голоса, ни смеха.

Десять секунд. Пятнадцать.

Дима зажал рот ладонью. Петя вцепился Ире в рукав.

А потом — ритм. Ладони по ящику, гулко, с эхом. Раз-два. Раз-два-три. Пауза. Раз-два.

— Юркин, — прошептал Дима. — Это же его…

Ритм шёл ровно, потом стал глуше, глуше, будто его накрыли одеялом. Плёнку потянуло — звук поплыл и завыл, как патефон, у которого кончается завод. И из динамика раздался хруст, от которого у Иры заныли зубы. Хруст ломающегося льда. Хруст пластинки.

А потом заговорил голос. Не Юркин. Сухой, ровный, далёкий, как из-подо льда:

«Крэт… Крэт…»

Потом щелчок и шипение до самого конца катушки.

Никто долго не двигался. Саша нажал «стоп».

— Крэт, — сказал Дима и попробовал улыбнуться. — Это кто? Фамилия? Позывной?

Ему никто не ответил.

Ира первой пришла в себя. Она всегда приходила в себя первой и потом злилась на это.

— Надо переписать, — сказала она. — На папину «Комету». Две копии, не одна. Если эта тоже… — Она не договорила. — И ещё. У папы в чулане коробка со старой хроникой посёлка. Праздники, линейки. Юрка там должен быть. Если его и оттуда не стёрли.

Надя в углу молча рисовала в блокноте, прикрывая страницу локтем. Никто не заметил, что она нарисовала: дверной проём и в нём — две длинные тонкие черты, как жерди. Выше притолоки она рисовать не стала.

— Рано ещё

В ту же ночь, около часа, по лесной дороге к дому физиков подъехала машина.

Чёрная «Волга» шла без фар — в белую ночь фары не нужны. Остановилась в тени ельника; мотор заглушили. Из машины вышел высокий человек в длинном тёмном плаще, без фуражки. Постоял, послушал. Потом пошёл к дому — не к веранде, а к главному входу, заколоченному крест-накрест.

Он поднял левую руку. Рука была не рукой. Из-под рукава блеснул металл — пластины, винты, вместо пальцев — крюк.

Металл коснулся досок.

Человек стоял неподвижно, будто слушал дом через эту руку. У крыльца смолкли сверчки — все разом, как по команде.

— Рано ещё, — сказал человек доскам. Сухо и вежливо, как говорят с подчинённым. — Рано.

Сверчки заговорили снова. Человек вернулся к машине, и «Волга» уехала так же тихо, как приехала.

Лица его не видел никто.

Одна нога медленно оторвалась от земли

А Саша в ту ночь не спал.

Отец ушёл на смену в девять, и дом стоял пустой. Саша сидел на кухне под лампочкой. Перед ним лежали фонарик и школьная тетрадь в клетку. На первой странице он вывел крупно: «ЮРА ВЕТРОВ». И ниже, столбиком, всё, что знал.

13 лет. Родился в апреле 1961-го, назвали в честь Гагарина.

Барабанщик. Палочки — пионерские, выпросил у вожатого. На одной вырезал «Ю».

Смеётся громче всех. Врёт про Гагарина.

Боится только одного — что на концерте про него забудут и все будут смотреть на гитариста.

Последнюю строчку он написал и долго на неё смотрел.

Взрослым не докажешь — это он понял ещё днём. Но если записать, это уже не просто память. Это документ. Документ можно показать.

Он вспомнил, как они подружились. Шестьдесят восьмой год, мамины похороны. Взрослые говорили шёпотом и гладили его по голове, а он сидел на крыльце и ни с кем не разговаривал. Тогда на забор с улицы влез кудрявый семилетний Юрка, с которым они до того и двух слов не сказали. Сел верхом и начал стучать ладонями по штакетнику. Раз-два. Раз-два-три. Пауза. Раз-два. Ничего не говорил, просто стучал. Через полчаса Саша засмеялся — первый раз за неделю.

С тех пор этот ритм был у них общий. Когда Саше становилось страшно, он выстукивал его, и страх отступал.

Радиоточка на стене тихо шипела. Тикали ходики. Ночная бабочка билась о лампочку: тук, тук. За окном стояла белая ночь — светлая, будто кто-то забыл выключить небо.

Саша думал. Когда он думал, пальцы сами начинали стучать по столу. Он этого не замечал — никогда не замечал. Раз-два. Раз-два-три. Пауза. Раз-два.

Юркин ритм.

Первой смолкла радиоточка. Шипение оборвалось, как будто выдернули вилку.

Потом ходики. Маятник качался — туда, сюда, — а тиканья не было.

Бабочка всё ещё билась о лампочку. Беззвучно.

Саша перестал стучать. Тишина не ушла. Она стояла в кухне, плотная, как вода, и в ней было слышно только одно — его собственное сердце.

Он медленно повернул голову к окну.

Двор. Поленница. Забор. Берёза у калитки. Всё серое, светлое, ясное — белая ночь.

У забора стояли ноги.

Две длинные ноги, тонкие, как жерди, коленями назад, и две руки, опущенные до самой травы. Ноги вырастали из травы у забора и уходили вверх, за раму окна, туда, куда Саша не мог посмотреть, не подойдя к стеклу.

Ноги стояли неподвижно. Тот, кому они принадлежали, слушал.

Саша не дышал. Его рука лежала на столе, пальцы прижаты к клеёнке. Он чувствовал, как они дрожат, и боялся только одного: что дрожь станет стуком.

Одна нога медленно оторвалась от земли.

И шагнула ближе.

Продолжение — в серии 2.

Улика для подписчиков

Улика № 1. Снимок 9×12. 20 июня 1974 года, забор Буровых. Снимал Геннадий Гвоздикин. Конверт с негативами подписан Ирой в тот же вечер.

На снимке пятеро. На конверте — шесть мест.

Приложение

Приложение — карточка Саши