Серия 4
Гость из города
День 4 · воскресенье, 30 июня · Сельсовет
Серия 4. «Гость из города» День 4. Воскресенье, 30 июня 1974
Председатель сельсовета Павел Игнатьевич Рожков не спал с трёх часов ночи. По воскресеньям сельсовет закрыт, но он пришёл к пяти, в выходном костюме, и сам вымыл крыльцо. Из области звонили дважды. Второй раз сказали совсем коротко: «Встретите. Разместите. Вопросов не задавайте».
Чёрная «Волга» подошла без четверти шесть — тихо, без фар: солнце давно встало. Встала у крыльца почты так, будто всегда тут стояла.
Из машины вышел высокий человек в длинном тёмно-сером плаще. В такую жару — и в плаще. Без фуражки, виски седые. В правой руке — кожаная папка, под мышкой — небольшая коробка, тяжёлая с виду и тускло-серая, как свинец.
— Рожков, — сказал Павел Игнатьевич и протянул руку. — Председатель.
Гость посмотрел на руку, потом ему в лицо.
— Орлов.
Руки он не подал. Левую держал в кармане плаща.
В сельсовете было пусто и гулко, пахло мастикой и вчерашним табаком. Рожков шёл впереди с его чемоданом, звенел ключами и говорил: про комнату наверху, про чистое бельё, про буфет на станции, где по будням котлеты. Гость молчал. Шагал он странно — то длинный шаг, то короткий, будто нарочно сбивался с ноги.
У двери наверху гость остановился. Вынул из кармана левую руку и коснулся косяка.
Рука была не рукой. Пластины, винты, а вместо пальцев — стальной крюк. Металл тихо стукнул о дерево. Рожков отвёл глаза.
— Вы ведь по делу о путейце? — спросил он, чтобы не молчать. — Зуев Валерий. Так в области сказали.
— Пусть так и будет. — Гость оглядел комнату: кровать, стол, графин с водой. — Сторож дома физиков — Буров?
— Буров. Алексей.
— Я к нему сам зайду. И подвал. Подвал дома физиков.
— Опечатан, — быстро сказал Рожков. — С семьдесят второго года. Ключей нет. Ни у кого.
— Мне не нужны.
Рожков хотел спросить, как же тогда, — и не спросил.
Внизу, у себя в кабинете, он открыл журнал посетителей и вывел: «30.06.74. Тов. Орлов, по делу Зуева В.». Перо дрогнуло, и на слове «делу» села клякса. Рожков промокнул её, убрал журнал в стол и запер на ключ.
Два года ждал
Когда шаги председателя стихли на лестнице, Орлов запер дверь.
Свинцовую коробку он поставил на стол и открыл. Внутри было пусто — только мягкое гнездо, как для большой бутылки. Рядом легла папка. Из чемодана Орлов достал метроном — деревянный, школьный, с гирькой на стрелке — и поставил на подоконник. Заводить не стал.
За окном лежал посёлок: крыши, колонка, сельпо с большой витриной. А дальше, над ельником, — крыша с мезонином. Дом физиков. Одно окно наверху так и не забили.
Орлов чиркнул спичкой. Огонёк побежал по дереву к пальцам. Он смотрел на пламя долго, дольше, чем нужно, — пока оно не лизнуло кожу. Тогда погасил спичку о металл протеза.
— Два года, — сказал он окну, сухо и вежливо. — Два года ждал.
Стрелка метронома на подоконнике смотрела прямо вверх и не двигалась.
Здравия желаю, товарищ майор
Воскресное утро началось как всегда. На кухне хрипела радиоточка — про переговоры с американцами, про сенокос. Отец вернулся со смены к восьми. Через полчаса к калитке прибежал Рожков — красный, в выходном костюме, — сказал отцу что-то через забор и ушёл, оглядываясь. После этого отец взялся бриться. Второй раз за утро: Саша видел, как он стоит у рукомойника и снова и снова ведёт бритвой по чистой щеке.
— Пап, ты чего?
— Ничего. Чай пей.
В десять скрипнула калитка. Отец вскочил, одёрнул рубашку и сказал, не глядя:
— За перегородку. И чтоб тихо.
Саша ушёл за перегородку и задёрнул ситцевую занавеску. Осталась щель — в палец.
Вошёл высокий человек в тёмно-сером плаще. На пороге он поднял левую руку и коснулся косяка — металл стукнул о дерево. Отец стоял у стола прямо, руки по швам. Таким Саша его никогда не видел.
— Здравия желаю, товарищ майор.
У Саши похолодело в животе. «Товарищ майор».
— Вольно, Алексей. — Гость сел, не снимая плаща. — Сколько лет. Два?
— Два года, товарищ майор. С августа.
— Помнишь, значит.
Отец промолчал.
— Сегодня ночью обхода не будет, — сказал гость. — Ты в сторожке. Дверь на крючок. Что бы ни услышал — не выходишь. Ясно?
— Так точно.
— И ток не отключай.
— Так точно.
Гость помолчал. Потом медленно повернул голову к перегородке. Саша перестал дышать.
— Сын у тебя, — сказал гость. — Четырнадцать?
— Четырнадцать, — тихо ответил отец. — Он ничего не знает, товарищ майор. Ничего.
— Это хорошо. Пусть так и будет.
Он встал и вышел, не попрощавшись. Металл ещё раз стукнул о косяк.
Из-за перегородки Саша видел в окно, как гость идёт по улице к сельсовету. Шёл он странно: то длинный шаг, то короткий. Будто считал про себя и нарочно сбивался. «Он знает про ритм», — подумал Саша, и ему стало холодно.
Отец долго стоял посреди комнаты. Потом сел на табурет и достал папиросы. Спички ломались у него в пальцах — одна, вторая. Третья зажглась.
Саша вышел из-за занавески.
— Пап. Кто это?
— Никто, — сказал отец. — Ты его не видел. И из дома сегодня — ни шагу. Слышишь? Ни шагу.
Он сказал это не строго, как всегда, а почти просительно. И от этого стало страшнее всего.
Отец ушёл за перегородку спать. Саша сел за стол и вдруг заметил, что пальцы сами отбивают по клеёнке. Раз-два. Раз-два-три. Он прижал ладонь к столу и держал, пока рука не перестала дрожать.
Пусть спичка решит
В полдень в сарае собрались все пятеро. Петя пришёл со свёртком в мешковине и положил его на ящик.
Развернул. Молоток — кузнечный, тяжёлый, рукоять потемнела от рук. На рукояти было выжжено: «С. Л.».
— Отцовский, — сказал Петя. — Утром на крыльце лежал. Мамка увидела — так на ступеньку и села.
— А кто принёс? — спросил Дима.
Петя пожал плечами и сжал гайку на шнурке. Про тень у калитки он не сказал ни слова.
— Два года его не было, — сказал он. — А теперь есть.
Надя протянула руку и подержала ладонь над молотком, не касаясь.
— Холодный, — сказала она. — А внутри тёплый. Как печка, которую вчера топили.
Все посмотрели на Петю. Петя смотрел в пол.
Тогда Саша рассказал про утро. Про Рожкова у калитки и про бритьё. Про «товарищ майор» и руки по швам. Про сторожку, крючок на двери и ток, который нельзя отключать. Про «Сын у тебя. Четырнадцать?».
— Майор, — повторила Ира и потеребила край рукава. — Майор чего?
— Не знаю. Отец его боится. Он никого так не боится. Даже Рожкова.
— Это его «Волга», — сказал Дима. — Я утром мимо почты ехал: стоит у крыльца, номера ленинградские. Та самая, из ельника.
— И комната наверху — для него, — сказала Ира. — Рожкову звонили, я же слышала. Это он и есть — «товарищ из Ленинграда».
— А ночью он пойдёт в дом физиков, — сказал Саша. — Зачем-то ему нужен ток. И чтобы никто не видел.
— Мы увидим, — сказал Дима и сам испугался своего голоса.
— А может, Зайцеву сказать? — спросил Петя.
— Зайцев ему козырять будет, — сказал Саша. — Сам увидишь.
— А маме? — тихо спросила Ира и сама же покачала головой. Мама скажет, что они перегрелись на солнце, и велит лечь в тень. Взрослым не докажешь — это они поняли ещё в первый день.
Решили так: ночью идут все. Сбор — в полночь у муравейника, на Надиной тропинке.
— Мамка теперь ночью спать не будет, — сказал Петя. — Сядет у окна.
— Вылезешь через сеновал, — сказал Дима.
А днём надо было знать, что делает гость и что делает Сашин отец.
— За отцом я сам, — сказал Саша.
— Тебе из дома нельзя, — сказала Ира.
— А я и не спрашивал.
— Вдвоём меньше заметно, — сказал Дима. — А за кем идти — пусть спичка решит.
Он вытряхнул из коробка на ладонь «счастливые» билетики — под ними нашлись две спички. Билетики Дима сунул в карман, а одну спичку переломил пополам.
— Короткая — за гостем. Длинная — за Буровым.
Он зажал спички в кулаке, головками вверх. Саша посмотрел на кулак, на ребят — и вытянул одну.
Он сам придёт. Они все придут
Спичка оказалась длинной.
— За отцом, — сказал Саша. — Я и Надя.
Ира хотела возразить, посмотрела на него и не стала.
Отец проснулся в три, как всегда после смены. Но пить чай не сел. Надел чистую рубашку — ту, в которой ходил на собрания, — и пиджак. Застегнул все пуговицы. У двери остановился перед карточкой на стене — мама, молодая, в светлом платке, — и поправил рамку, хотя она висела ровно. Потом подошёл к Сашиной кровати. Саша лёг ещё в два — ночью спать не придётся — и теперь лежал лицом к стене и дышал ровно, как спящий. Отец постоял над ним — и вышел.
Саша сосчитал до ста и вылез в окно. У колонки его ждала Надя с блокнотом под мышкой.
Отец шёл к сельсовету. Не по улице, а задами, мимо огородов, будто не хотел, чтобы его видели. У крыльца снял кепку и вошёл.
Окно кабинета председателя было открыто из-за жары. Саша и Надя пробрались за поленницей и сели в крапиву под самым подоконником. Крапива жглась. Они не шевелились.
— Товарищ майор, — сказал отец. Голос у него был чужой. — Я насчёт сына.
— Слушаю.
— Он мальчишка. Пусть его. Что надо — я сделаю. Сам.
Скрипнул стул. Потом голос гостя — сухой, вежливый:
— Ты, Алексей, в семьдесят втором ящики носил и молчал. Вот и сейчас молчи. Это у тебя хорошо получается.
Отец не ответил.
— А сына я не трогаю, — сказал гость. — Он сам придёт. Они все придут.
Надя схватила Сашу за руку. Пальцы у неё были ледяные.
— У него рука звенит, — прошептала она одними губами. — Тихо-тихо. Как ключи. Как у того вагона.
Саша не понял. Он смотрел вверх, на край подоконника, и ждал, что отец сейчас стукнет кулаком по столу. Отец не стукнул.
Что отец боится, Саша понял ещё утром. Но просить отец не умел. Ни у Рожкова, ни у Зайцева — ни у кого. Отец был как столб у калитки: стоит — и всё. А сейчас за подоконником просил кто-то другой.
Он вышел через минуту — серый, будто постаревший. Дошёл до колонки, накачал воды, долго умывался и пил из ладони. Потом стоял с мокрым лицом и смотрел в землю. Саша дёрнулся к нему. Надя удержала его за локоть.
Домой Саша вернулся раньше отца — тем же окном. Отец пришёл к шести. Посмотрел на Сашины кеды — в репьях. Ничего не сказал. Сел напротив.
— Саня. Ночью из дома не выходи. Пообещай мне.
— Обещаю, — сказал Саша.
Слово обожгло язык, как крапива.
Замок щёлкнул
Отец ушёл в сторожку в девять. Саша выждал час и вылез в окно.
В полночь пятеро сошлись у муравейника, а через четверть часа уже лежали в ельнике напротив дома физиков. Белая ночь стояла светлая, как вечер. В сторожке у ворот горел свет. В половине первого он погас.
— Сидит там, — шепнул Саша. — В темноте.
Никто не ответил.
«Волга» пришла без фар и встала в тени ельника — там же, где её видел Дима. Гость вышел с фонарём и свинцовой коробкой, а под мышкой нёс что-то деревянное, вроде маленькой пирамидки. Подошёл к главному входу, заколоченному крест-накрест, поддел доску крюком протеза — и гвозди с визгом полезли из дерева. Одна доска, вторая. Он сложил их на траве ровной стопкой и вошёл.
Саша с Димой подползли к окнам первого этажа. В одном доски разошлись — в щель был виден коридор.
Луч фонаря ходил по стенам. Гость стоял у лестницы, у двери в подвал. На двери белела бумажная полоска с фиолетовым штампом — та самая, которую Саша проверял три дня назад. Гость сорвал её одним движением. Потом что-то сделал с протезом: снял крюк и навернул на его место тонкую стальную спицу с зубцами. Вставил её в замок.
Замок щёлкнул. Луч ушёл вниз, в подвал.
Он даже не обернулся
Надя ползла вдоль стены к подвальному окошку — маленькому, у самой земли, с решёткой. Она была самая лёгкая, и трава под ней не шуршала.
Внизу было темно. Потом откуда-то из глубины, из-за бетонной стены, пошло тиканье. Тик… тик… тик… Ровно, как часы. Метроном.
И сразу стало тихо. Смолкли сверчки. Надя перестала слышать собственное дыхание — только тиканье ещё шло, но всё глуше, будто его накрыли одеялом.
В окошке появился свет. Гость вошёл в комнату с голыми бетонными стенами, где стоял железный шкаф. Сейф. Гость открыл его той же спицей.
А за его спиной, в дверном проёме, прошли ноги. Длинные, серо-голубые, коленями назад. Одна, вторая. Снова одна, снова вторая — мимо, в темноту, туда, где тикал метроном.
Гость не обернулся. Он достал из сейфа тяжёлый свинцовый цилиндр со стеклянными окошками — в них тускло блеснули радиолампы. Уложил его в коробку, закрыл крышку и вышел.
Тиканье оборвалось разом, будто метроном раздавили. Потом вернулись сверчки.
В сторожке у ворот скрипнула дверь — приоткрылась на ладонь и снова закрылась. Изнутри звякнул крючок.
Гость вынес коробку и поставил в машину. Чиркнул спичкой, долго смотрел на огонь. Потом «Волга» ушла — без фар, как пришла.
— Оно прошло мимо него, — сказала Надя. Её трясло. — Совсем рядом. А он даже не обернулся.
— Он знал, — сказала Ира. — Нарочно завёл метроном в одном месте, а сам пошёл в другое.
— Значит, его можно обмануть, — сказал Дима. — Стукнешь там — оно туда. А ты здесь.
— А что он взял? — спросил Петя.
— Тяжёлое, — сказала Надя. — Круглое, со стёклышками. Нёс, как ребёнка.
Саша молчал. Его пальцы отбивали по бревну ритм. Петя молча накрыл его руку своей.
Под утро Саша вывел на обложке тетради: «ДНЕВНИК ПРОПАВШИХ». На обороте обложки нарисовал посёлок: станцию, тупик, сельпо, клуб, дом Синицыных, дом физиков. Поставил три крестика. Юра. Тётя Тоня. Зуев.
Он помнил
Наверху в сельсовете, в своей комнате, Орлов задвинул свинцовую коробку под кровать. Сел к столу, включил лампу и раскрыл кожаную папку.
На первом листе было напечатано на машинке: «Резонанс. Субъекты, сохранившие память».
Дальше шли карточки с фотографиями. Саша у колонки, с вёдрами. Ира на крыльце, с «Зенитом». Дима на велосипеде у станции. Петя у заброшенной кузницы. Надя у леса, с блокнотом. Все снимки — издалека, будто снимали из машины.
Шестая карточка была пустая. На снимке — забор, трава и тень от столба. Никого.
Под снимком мелко и аккуратно, рукой Орлова: «Ветров Юрий».
Орлов долго смотрел на пустое место. Он помнил.
Продолжение — в серии 5.
Улика для подписчиков
Улика № 4. Первая страница из кожаной папки гостя из Ленинграда. Отпечатано на машинке 30 июня 1974 года. Шестая строка дописана от руки.
Дети этой страницы не видели. Пока.
Приложение
